Я всегда думал: как жаль, что человеческие судьбы не могут размышлять о своем общем прошлом. Вернуться вместе назад, вглядеться в одно и то же мгновение, прислушаться к одному и тому же чувству, вдохнуть его… Потерянные мечты, когда мы обнаруживаем их в раскопках нашей памяти, похожи на археологические находки: не успеют робко выглянуть на свет, а их уже огораживают красными лентами и белыми учеными. Еще труднее поделиться ими, если вдруг они тихонько вздохнут внутри тебя. Они как слезы — немедленно испаряются с первым сказанным словом. Быть может, было бы гораздо проще отправиться вместе в солнечное будущее, то, которое всегда предполагает музыку в качестве своей основной идеи и всегда с оптимизмом, всегда с помощью игривого ухищрения нарушает границы и устав Смерти, чтобы утешить нас.
 
Не знаю, со мной ли ты еще в этих условиях, в которых мы оказались…
 
Но нам выпала честь прожить вместе всю юность: в жестком сопротивлении общепринятому, в стоическом самоотрешении.
Честь биться головой об стену, но не для того (как другие думали), чтобы ее пробить, а для того, чтобы найти в наших черепных коробках цельную и травматическую идею красоты.  
Мы были двумя первыми.
Не теми, которые пришли наслаждаться.
А теми, которые пришли первыми, чтобы накрыть стол, и ушли последними, чтобы собрать осколки разбитой посуды.
(Однажды я рассказал тебе о будущем, и Ты мне поверила…)
И условно всю свою жизнь пустила по ветру прахом, продала свое имущество и отправилась в путь вместе со мной — ради той сомнительной невыразимой мечты, за которой мы охотились, где ПРОИГРАВШИЙ ПОЛУЧАЕТ ВСЕ…  
Вопреки благословениям системы заслуженных, искусственного мирка, который только и делал, что склонял голову, чтобы ее приласкало тщеславие самых бесчувственных племен человечества. Мы составили новые словари звуков и чувств, чтобы не только самое отвесное чувство стало доступно каждому, но и для того, чтобы там — на нашем новом языке — мы смогли понять друг друга, записывая нашу собственную поэтическую правду.
Ту, которую поймут только наркоманы свободы, безвластной и искренней любви к красоте. Многие твои друзья и знакомые в том 2004 году думали, что ты сошла с ума.
Ты стала первозванным апостолом оркестра, в будущее которого не верил никто, кроме нас двоих. С неисчерпаемым неистовством ставя как можно более далекоидущие цели, которых никто в ту пору не мог увидеть. Имея в качестве утешения лишь многообещающее название musicAeterna, которое сопровождало нас во время нашего бега и падений, придавая нам надежду и мужество. С зарплатой в 5000 рублей в месяц — и при том, что большинство представителей академических кругов было настроено против нас, — мы натянули на наши инструменты жильные струны и словно с тетивы запустили себя в странствие.
Много историй и легенд ходит о тех временах,
о бесконечной медитации в одном такте музыки, поэзии без конца в просторах радикального воображения, там, где плодотворит и безраздельно властвует мечта.

Но больше не хочу говорить о легендах.

Когда я невольно вспоминаю тебя, я вынужден вспоминать и себя самого, каким я был в те времена… И вновь бередить рану: скажи мне, Инна… Почему, девочка моя, мы не могли удовлетвориться материальным успехом, который был нам гарантирован всеми слоями музыкальной системы того времени? От нас требовалось лишь то, чтобы мы были «нормальными» — все нам это говорили, и да — это правда — мы могли бы плыть себе без усилия, как пробки от шампанского в беззаботных и голубых лебединых озерах — и если бы даже что-то пошло не по плану, нам были обеспечены хотя бы пенсия и гражданская панихида с тамадой в ампирном театральном фойе…

Но, господи, нет
Нет
Как будто нам при рождении имплантировали в душу испорченный магнит, который всегда отталкивается от магнитной основы…
Вот, что мы всегда ненавидели в своей любви к красоте: централизацию… Вонь Смерти, гниль вещей.
Фальшивые игры человечества, клише, консервы.
Мы предпочитали собраться вместе и рухнуть на самое дно, чем позволить, чтобы нас безопасно эвакуировали.
Однажды вечером в концертном зале Новосибирской оперы, я помню, мы репетировали «Прощание» из «Песни о земле» Малера. Я был взбешен работой оркестра. Я считал, что музыканты не выражали должным образом чувство «раны» — встречи и прощания с мертвым другом, о котором говорится в произведении.
Тогда я в состоянии священного безумия сказал оркестру: «Желаю вам всем стать тетками, вот этими тетками, которые живут ради бразильских сериалов и битв экстрасенсов на государственном телевидении… Чтоб вам всем по ночам лить водку в глотки своих мужей, чтобы не храпели, и чавкать в бигудях конфетами “Сибирский колизей”». Стояло шокирующее молчание, я выбежал из фойе, пробежал по коридору, вошел в свою гримерку, немедленно открыл бутылку виски и начал пить, чтобы поскорее опьянеть, залить злость… Часа через два — уже ночью — ты внезапно постучала в дверь, вошла, села рядом со мной и сказала мне, обняв меня: «Что тут скажешь… вы правы…»
Я налил тебе, чтобы ты со мной выпила… Как будто мы остались вдвоем в бесконечной пустыне… За двадцать минут мы не проронили ни слова. А потом ты вдруг говоришь: «Пойдем сейчас порепетируем… Оркестр вас ждет там, где вы его и оставили…»
Я взял тебя за руку, и мы пошли, шатаясь, по темным коридорам до концертного зала — продолжать играть «Прощание» Малера, но уже с другим настроением, новым, странным, как то, что я пытаюсь вспомнить сейчас, когда в жизни темнеет, когда Ты меня оставила одного…
Мир жесток, а все-таки прекрасен и незапятнан, если представлять его по его собственному образу и подобию, без нашего непременного участия. Как прошлое лето, что ушло без возврата… и длится столько, сколько тебя завораживает мечта…

Мечта, в которую мы верим, которую мы боготворим, — и которая, как ты говорила, «всего лишь ответственность».
И ты научила нас на своем примере, что значит «ответственность за мечту», каждый день борясь со своим телом и укрощая его.
Так поэзия самым суровым образом удостоила тебя чести стать ее мученицей — и Трофееносцем. Светает, и мне кажется, что поток воспоминаний унес меня слишком далеко, и я ушел от темы. Не знаю, со мной ли ты еще в этих условиях, в которых мы оказались, но я люблю музыку, и вот что я хотел тебе сказать:
«Песни, которые мы забыли в августовском сне, когда-нибудь будут начерчены травинками влюбленных лугов на предплечьях печальных девушек…
Из всех аккордов, что мы играли, самый дорогой — тот отвесный, обрывистый, что заснул в ее груди…
И из всех драгоценных упоминаний и посвящений, которые нам когда-либо обещала Муза,
только осколки звуков на твоих пригоршнях —
из нашего старого неоконченного словаря…
Чтобы заплатить лодочнику, свистя разбитую нашу песню в голубых переправах Парадиса:
«Навсегда и везде расстояние светится ярким и синим….
Навсегда… навсегда…»

Светлого Воскресения, моя девочка.